©Адиль Кайбалиев

Аннотация

Политическая история независимого Кыргызстана характеризуется не только сменой президентов, конституционных моделей и партий, но и устойчивым воспроизводством неформальных групповых лояльностей, способных подчинять формальные институты персональным, родственным, региональным и патрональным интересам. Теоретическую основу анализа составляет разрушительная форма концепции ʿaṣabiyyah Ибн Халдуна, обозначенная в статье как слепой фанатизм, в сочетании с современными теориями институтов, патрональной политики, государственной способности и государственного распада. Модернизация не устраняет данный механизм, а изменяет формы его политической организации: лояльности, исторически связанные с родоплеменными отношениями, способны воспроизводиться в партийных, региональных, организационных, деловых и персональных сетях. В результате программная политическая конкуренция может трансформироваться в борьбу групп за контроль над государственными институтами и ресурсами.

Выступление Президента Кыргызской Республики Садыра Жапарова на открытии государственного конгресс-центра «Ырыс Ордо» фиксирует публичное проявление этой проблемы. В одном пространстве были собраны представители политического поколения тридцати пяти лет независимости; президент критически обозначил демагогию, взаимные обвинения, региональное разделение и политическое соперничество, после чего перенес основной нормативный акцент на молодое поколение (Жапаров, 2026). Сохранение государственности в такой системе требует не устранения политической конкуренции, а подчинения частных групповых лояльностей общегосударственному порядку, сохранения единого законного центра власти и постепенного перехода от персональной консолидации к устойчивой институциональной преемственности.

Ключевые слова: Кыргызстан, Садыр Жапаров, Ибн Халдун, слепой фанатизм, патрональная политика, государственная способность, политическая мобилизация, институциональная преемственность.

Открытие государственного конгресс-центра «Ырыс Ордо» 24 августа 2026 года имело значение, выходящее за рамки церемониального запуска нового государственного объекта.

В одном зале оказались представители практически всей политической эпохи независимого Кыргызстана — лица, участвовавшие в управлении государством в разные периоды последних тридцати пяти лет. Садыр Жапаров признал вклад присутствовавших в становление страны и одновременно поставил государственный интерес выше политических взглядов и личных амбиций (Жапаров, 2026).

Переход к обращению к молодому поколению придал выступлению политико-нормативный характер и связал оценку прошлого с вопросом будущей институциональной преемственности.

В характеристике политического опыта периода независимости Жапаров использовал коллективное «мы», включив себя в поколение, которое на протяжении тридцати пяти лет участвовало в спорах, демагогии, популизме, взаимных обвинениях и разделении на север и юг. Молодому поколению было предложено не воспроизводить эти практики, сохранять единство и продолжить строительство сильного Кыргызстана (Жапаров, 2026).

Ключевой тезис обращения был сформулирован следующим образом:

«Новый Кыргызстан, который мы строим, не принадлежит одному человеку или одной власти».

Данная формула отделяет государство от личности действующего руководителя и одновременно переносит ответственность за сохранение достигнутого результата на общество. Если государственные институты, инфраструктура и экономический потенциал принадлежат всему обществу, политическая устойчивость перестает быть исключительно обязанностью действующей власти и становится вопросом коллективной ответственности.

В аналитической формуле этот смысл выражается следующим образом:

Не защищайте только меня. Защищайте то, что принадлежит вам.

Эта формула выводит анализ за пределы конкретного выступления и ставит более общий вопрос: каким образом группы приобретают политическую силу, почему после получения власти они способны фрагментироваться, каким образом неформальные лояльности проникают в современные институты и при каких условиях межэлитная конкуренция начинает разрушать государственный порядок.

Более шести столетий назад этот механизм был описан через понятие ʿaṣabiyyah (араб. العصبية) (Ibn Khaldūn, 1989). В настоящей статье анализируется его разрушительная политическая форма — слепой фанатизм.

В политической теории Ибн Халдуна принадлежность к группе выступает источником коллективной силы. Для данного анализа существен переход от естественной связи со «своими» к безусловной поддержке собственной группы независимо от ее правоты и последствий для государства.

Термин «асабаия» (العصبية) исторически связан с родовой и племенной привязанностью к «своим». В исламской политической традиции естественные групповые связи разграничиваются с их разрушительными последствиями, возникающими в форме слепого шовинизма — слепой пристрастности к собственной группе (Hashmi, 2003). В настоящей статье эта разрушительная форма обозначается как «слепой фанатизм»: безусловное следование за «своими» — родом, племенем, партией, организацией, политической группой или лидером — даже тогда, когда их действия противоречат объективной правоте, общему интересу и интересам государства (Hashmi, 2003).

Источники такой групповой привязанности не ограничиваются исключительно биологическим родством. Связи, функционально близкие родственным, способны возникать также между союзниками, клиентами и людьми, объединенными устойчивой взаимной зависимостью и обязательствами (Ibn Khaldūn, 1989). Поэтому слепой фанатизм способен формироваться не только по крови, но и вокруг политической, организационной, региональной или персональной принадлежности.

Это положение имеет принципиальное значение для анализа современных форм политической лояльности.

Племенность представляет историческую среду формирования такого механизма, однако в современном обществе он способен воспроизводиться вокруг партии, организации, региона, деловой сети или политического лидера. В традиционном обществе ее структура могла выглядеть так:

Схема №1

В современном обществе она способна принимать другие формы (Схема №2).

Схема №2

Организационные формы и технологии коммуникации меняются, однако базовая политическая логика сохраняется: принадлежность к «своим» становится самостоятельным основанием поддержки, независимо от объективной правоты группы. В этой точке групповая привязанность приобретает форму слепого фанатизма.

Сплоченная группа способна превращать внутреннюю преданность в политическую силу и стремление к власти (Ibn Khaldūn, 2026, pp. 284–286). В разрушительной форме этот механизм становится слепым фанатизмом: группа получает способность мобилизовать сторонников не вокруг объективной правоты или государственного интереса, а вокруг самого факта принадлежности к «своим».

Следовательно, слепой фанатизм представляет не культурный пережиток, а устойчивый механизм формирования и мобилизации политической силы.

Модернизация не сводится к линейной замене рода гражданством, племени партией, а персональной лояльности безличным институтом. Формальные современные структуры способны сосуществовать с устойчивыми неформальными сетями доверия и обязательств.

Современная партия может обладать уставом, центральным комитетом, региональными отделениями, программой и юридическим статусом и одновременно функционировать через совершенно неформальные сети доверия и обязательств.

Кланы Центральной Азии представляют собой неформальные организации, основанные на родственных и фиктивно-родственных связях, и способны оказывать существенное влияние на политические режимы даже внутри современных государственных институтов (Collins, 2004). Формальная модернизация не ликвидирует подобные структуры автоматически (Collins, 2004).

Клановые связи способны выполнять противоречивую функцию: они создают доверие и социальную защиту внутри группы, но одновременно образуют линии потенциального политического конфликта между группами (Collins, 2003).

Современные формы слепого фанатизма поэтому не ограничиваются открытой апелляцией к роду или племени.

В политической практике этот механизм проявляется в смещении критериев оценки: вопрос о профессиональной способности человека или содержании партийной программы уступает вопросу о принадлежности — «наш человек» или «не наш», «наша группа» или «их группа», «наш лидер» или «их лидер». При таком смещении формально современный институт сохраняет свою организационную оболочку, но его внутренняя логика все в большей степени определяется групповой лояльностью.

Формальная современность института, таким образом, не исключает воспроизводства внутри него логики слепого фанатизма.

Современная организационная форма не прекращает внутреннюю фрагментацию, а лишь создает более крупный контур, внутри которого могут возникать новые центры безусловной лояльности. В партии такими центрами могут становиться лидерские, региональные, родственные и финансовые группы, сети, контролирующие назначения, а также группы, ориентированные на конкретного патрона (схема №3).

Схема №3

Это не исключительная особенность Кыргызстана. Персональные и патрональные политические сети существуют во многих государствах мира. Однако их политическое значение особенно велико там, где формальные институты еще недостаточно сильны, чтобы сделать безличные правила важнее персональных отношений.

Подобные системы описываются через концепцию patronal politics — патрональной политики. Политические акторы в них ориентируются не только на конституционные нормы или партийные программы, но и на персональные сети взаимных обязательств, доступ к ресурсам и ожидания относительно того, какая сеть получит контроль над политическим центром (Hale, 2005, 2011). Слепой фанатизм в такой среде приобретает многоуровневый характер.

Этот механизм действует не вместо института, а внутри института.

Тем самым возникает один из ключевых парадоксов политической модернизации: государство способно усложнять формальные структуры и одновременно воспроизводить внутри них неформальную логику групповой преданности.

Политическая история независимого Кыргызстана предоставляет особенно наглядный материал для анализа этого механизма.

За тридцать пять лет страна неоднократно меняла президентов, конституционные модели, соотношение полномочий президента и парламента, партийные конфигурации и правила формирования органов государственной власти.

Изменение формальной архитектуры не всегда приводило к исчезновению неформальной конкуренции групп. При президентских системах периода Акаева и Бакиева доступ к доходным государственным позициям и ресурсам был в значительной степени концентрирован вокруг президентского центра (Engvall, 2018). После конституционной реформы 2010 года роль парламента и партий существенно возросла, однако патрональная логика не исчезла: она стала более распределенной и переместилась в партийно-коалиционную систему, включая борьбу за государственные должности и ресурсы (Engvall, 2018).

Следовательно, децентрализация персональной власти способна приводить не к исчезновению патронализма, а к его распределению между несколькими конкурирующими сетями.

Парламентский период Кыргызстана 2010–2020 годов характеризовался устойчивостью персонализма, слабой партийной институционализацией и патрональными отношениями. Политические партии нередко функционировали как персональные политические проекты, а сети поддержки могли строиться в том числе вокруг клановых связей (Isaacs, 2024).

Фундаментальный вопрос кыргызской политической системы поэтому состоит не только в выборе между сильным президентом и сильным парламентом, а в соотношении формальных институтов и действующих внутри них неформальных сетей.

События 2005 года имеют особое значение для анализа механизмов массовой мобилизации в Кыргызстане. Их нельзя объяснить исключительно как абстрактное массовое движение гражданского общества: существенную роль сыграли местные элиты, неформальные связи и объединение разрозненных протестов оппозиционными и деловыми группами (Radnitz, 2006). Коалиция политических и бизнес-элит способствовала превращению локальных протестов в движение, приведшее к падению правительства (Radnitz, 2006). Наличие реального общественного недовольства при этом не исключает различия между самим недовольством и его политической организацией.

Преобразование общественного недовольства в организованную политическую силу требует лидерства, организационной структуры, ресурсов, каналов коммуникации, общего объяснения конфликта, определения политического противника и представления о распределении власти после победы.

При наличии таких условий общественное недовольство может быть преобразовано в мобилизационный ресурс политически организованной групповой лояльности (Radnitz, 2006).

Постсоветские политические трансформации демонстрируют повторяющиеся режимные циклы, в которых формальная смена власти не обязательно устраняет глубинную структуру неформальной политики (Hale, 2005). Новые коалиции способны воспроизводить механизмы персональной координации, ранее использовавшиеся их предшественниками (Hale, 2005).

Поэтому смена власти способна устранить конкретную политическую группу, не изменив слепой фанатизм как принцип политического поведения.

Смена лидера, политической группы, публичной риторики и распределения государственных позиций не означает изменения политической логики, если основной целью конкурирующих сетей остается получение контроля над центром власти. Смена руководителя может произойти за короткий период, тогда как изменение устойчивых норм политического поведения требует значительно более длительного институционального времени (Hale, 2005; North, 1991).

Институты представляют собой созданные людьми ограничения, структурирующие политическое, экономическое и социальное взаимодействие. Они включают одновременно формальные правила — конституции, законы и права собственности — и неформальные ограничения: обычаи, традиции, санкции, нормы поведения и коды взаимодействия (North, 1991).

Формальные правила могут быть изменены относительно быстро, тогда как неформальные нормы, устойчивые модели доверия и персональной лояльности изменяются значительно медленнее. Поэтому изменение конституционной архитектуры или создание новой партии само по себе не устраняет патрональные сети и не завершает институциональную трансформацию (North, 1991).

Институциональные изменения имеют постепенный характер: институты связывают прошлое, настоящее и будущее, а сложившаяся историческая траектория продолжает влиять на последующее политическое развитие (North, 1991). Это объясняет, почему государство способно неоднократно менять политическую форму и одновременно воспроизводить одни и те же неформальные механизмы.

Политическое развитие определяется не только степенью конкурентности политической системы, но и способностью государства принимать и исполнять коллективно обязательные решения.

Качество исполнительной власти связано с государственной способностью и бюрократической автономией. Государственная способность предполагает наличие ресурсов, профессионализма и организационной структуры, позволяющих государству реально исполнять решения (Fukuyama, 2013). В речи в «Ырыс Ордо» государственное финансирование «Ырыс Ордо» и «Бишкек Арены», а также способность Кыргызстана самостоятельно реализовывать крупные инфраструктурные и социальные проекты были представлены как признаки возросших возможностей государства (Жапаров, 2026).

Данные объекты сами по себе не являются исчерпывающим доказательством качества государственного управления, однако в анализируемом политическом контексте они выступают материальными индикаторами способности государства концентрировать ресурсы, принимать решения и доводить крупные проекты до завершения.

Материальный результат, таким образом, становится одним из наблюдаемых проявлений государственной способности и позволяет сопоставлять политические обещания с фактической реализацией решений.

Политическая сцена в «Ырыс Ордо» объединила представителей практически всей истории независимого Кыргызстана. Жапаров признал вклад присутствовавших, одновременно включив себя в коллективную оценку политического опыта поколения через местоимение «мы» (Жапаров, 2026).

В этой коллективной характеристике демагогия, популизм, взаимные обвинения и разделение на север и юг были обозначены как повторяющиеся практики политического поведения периода независимости (Жапаров, 2026).

Следовательно, объектом критики в данном фрагменте выступает не отдельная группа бывших руководителей, а более широкий способ политического поведения целого поколения.

Обращение к молодому поколению переводит анализ прошлого в плоскость политической преемственности. Молодым предложено не воспроизводить отрицательные практики предыдущего поколения, сохранять способность к объединению в вопросах государственного значения и продолжить строительство сильного Кыргызстана (Жапаров, 2026).

В аналитическом смысле политическая зрелость в данном контексте предполагает способность различать реальное общественное недовольство и его политическую эксплуатацию, реформирование государства и борьбу за контроль над государством, институциональную оппозицию и мобилизацию слепого фанатизма в интересах отдельных политических сил, а также законную смену руководителя и разрушение центра государственной власти.

Массовая политическая мобилизация требует новых участников, организационной энергии и механизмов вовлечения. Поэтому ключевым качеством молодого поколения становится не политическая пассивность, а способность оценивать, чьи интересы и какие институциональные последствия стоят за предлагаемой формой коллективного действия.

В политической системе с продолжающимся процессом институционализации роль руководителя объективно выше, чем в системе, где основные государственные механизмы способны устойчиво функционировать независимо от конкретной личности.

Поэтому от молодого поколения требуется искренняя лояльность законному руководителю государства, сохраняющему единство и преемственность государственного порядка, и одновременно политическая зрелость, позволяющая различать борьбу за совершенствование государства и борьбу отдельных групп за обладание государством. Такая лояльность совместима с институциональной критикой и требованием исправления ошибок; принципиальное различие проходит между корректировкой государственной политики и разрушением самой системы государственного управления.

Почему рушатся государства: фрагментация суверенного центра

Различие политических мнений, наличие оппозиции и даже тяжелый политический кризис сами по себе не означают распада государства. Критическое значение имеет сохранение единого признанного центра окончательной государственной власти.

Внутри одной политической общности могут существовать несколько конкурирующих групповых центров, однако над ними должна существовать сила, способная объединить их в общий порядок (Ibn Khaldūn, 1989). Когда несколько центров слепого фанатизма одновременно претендуют на верховенство и перестают признавать общий государственный центр, политическая конкуренция переходит в раскол и внутренний конфликт.

Государственность поэтому предполагает иерархию политических лояльностей: род, партия, региональная идентичность, оппозиционная организация или деловая группа могут существовать как самостоятельные формы объединения, но не должны обладать более высокой политической значимостью, чем единый государственный порядок. Нарушение этой иерархии превращает борьбу внутри государства в борьбу за право самим определять государственный суверенитет.

Единство суверенного решения

Государственная власть в этой логике выступает механизмом, прекращающим внутреннюю борьбу групп и создающим единый порядок (Ibn Khaldūn, 1989).

В современном государстве данное положение выражается в единстве суверенитета: окончательное политическое решение должно исходить из признанного конституционного центра и реализовываться через систему государственных институтов.

Независимые суды, парламент, местное самоуправление, политические партии и общественные организации могут обладать значительной автономией, однако параллельное существование нескольких центров, каждый из которых претендует на верховенство собственного решения над государственным, переводит политический конфликт из институциональной конкуренции в сферу силового соперничества.

Современная теория государственного порядка

Контроль над насилием занимает центральное место в теории политического порядка. Устойчивые политические системы возникают тогда, когда влиятельные группы имеют достаточные стимулы не использовать насилие друг против друга и действовать внутри общего политического порядка (North et al., 2009).

Следовательно, государственность не означает отсутствие сильных групп. Она означает существование механизма, который делает борьбу этих групп ограниченной правилами. Пока элиты борются за выборы, должности, законодательство и общественную поддержку — существует политика. Когда они создают параллельные центры принуждения и перестают признавать единый порядок — начинается эрозия государства.

Таджикистан: когда институт распадается на группы

Центральная Азия уже имеет прямой исторический пример такой фрагментации. После распада Советского Союза конкуренция местных элит в Таджикистане постепенно проникла в государственный аппарат безопасности. В отличие от Узбекистана, где силовой аппарат сохранил значительно большую организационную целостность, в Таджикистане государственные структуры безопасности начали дробиться в условиях конкуренции элит. Этот процесс завершился фрагментацией силовых институтов, государственным крахом и гражданской войной 1992–1997 годов (Markowitz, 2013).

Опыт Таджикистана показывает, что государственный распад может развиваться при формальном сохранении государственных органов. Фрагментация силовых институтов и их включение в конкуренцию местных элит ослабили единое подчинение общему государственному центру и стали одним из механизмов государственного краха и гражданской войны 1992–1997 годов (Markowitz, 2013).

Институциональная эрозия как предшественник государственного распада

Эрозия государства начинается внутри институтов задолго до формального исчезновения государственных структур. Орган может сохранять юридический статус, но терять безличный государственный характер, если фактически начинает обслуживать интересы отдельной политической или региональной сети. Подчинение территориального подразделения полиции местной группе или превращение министерства в ресурс политической сети означает ослабление единого государственного характера соответствующих институтов.

Аналогичным образом парламентский институт ослабевает, если используется преимущественно как механизм распределения ресурсов между патрональными сетями.

Поэтому государственная эрозия начинается значительно раньше, чем государство приобретает признаки институциональной несостоятельности, описываемой понятием failed state. Критическая граница достигается тогда, когда формальный институт перестает быть сильнее группы, действующей внутри него.

В условиях незавершенной институционализации руководитель государства способен выполнять координирующую функцию, которая в более зрелой системе в значительной степени распределяется между устойчивыми институтами.

Такая функция включает обеспечение единства исполнительной власти, стратегическую координацию, подчинение административной системы общегосударственным решениям, балансирование конкурирующих групп и ограничение межэлитной борьбы за отдельные элементы государственного аппарата.

Возникает институциональный парадокс: конечной целью сильного государства является снижение зависимости от конкретной личности, однако на промежуточном этапе консолидации руководитель может выступать центральным механизмом объединения фрагментированных центров власти.

Разрушение такого центра до завершения институционального строительства не гарантирует появления более сильных институтов и способно освободить пространство для конкурирующих центров слепого фанатизма. В этом случае предметом борьбы становится не совершенствование действующего порядка, а контроль над освободившимся политическим пространством.

Персонализация и деконсолидация: два риска институционального перехода

Институциональный переход содержит два противоположных риска — чрезмерную персонализацию и преждевременную деконсолидацию.

При чрезмерной персонализации государственная система становится настолько зависимой от одного руководителя, что его уход создает проблему функционирования и преемственности.

При преждевременной деконсолидации центральная власть ослабевает до того, как безличные институты приобретают способность автоматически принять на себя ее координирующие функции.

Устойчивое государственное строительство требует постепенного перехода от персональной консолидации к институционализации. Сильный руководитель должен оставлять после себя не только политические и материальные результаты, но и систему, способную воспроизводить государственный порядок после его ухода. Поэтому окончательная оценка периода государственного строительства зависит не только от результатов при действующем руководителе, но и от способности созданной системы сохранять их после смены власти.

Политическая ответственность следующего поколения

Формула Жапарова о том, что новый Кыргызстан «не принадлежит одному человеку или одной власти», переносит вопрос собственности на государство из персональной в общественную плоскость (Жапаров, 2026).

Такое разграничение означает, что смена президента, правительства или политической партии не должна ставить под вопрос существование и преемственность самого государства.

Обращение к молодым тем самым связывает политическое наследование страны с ответственностью за сохранение и развитие общего государственного порядка.

Политическая зрелость в условиях будущих кризисов предполагает оценку не только недостатков действующей власти, но и институциональных последствий предлагаемой альтернативы: кто будет принимать решения после смены власти, какие институты сохранятся и не используется ли общественное недовольство для передачи контроля над государством от одной политической сети другой.

«Ырыс Ордо» в этой логике приобретает значение материального элемента политического аргумента о государственной способности.

Государственное финансирование крупных инфраструктурных объектов и способность реализовывать их собственными ресурсами были представлены президентом как признаки возросшей самостоятельности государства (Жапаров, 2026).

В сочетании с присутствием представителей политического поколения независимости это создало символическую связь между оценкой предшествующего политического опыта и демонстрацией текущих результатов государственного управления.

Аналитически эта конструкция объединяет три элемента: историческую оценку политического поколения, материальный результат действующей системы и передачу ответственности поколению, которому предстоит наследовать государство.

В авторской реконструкции политический смысл этой сцены выражается следующей формулой, которая не является буквальной цитатой президента:

Я вам показал, что мы смогли построить. Если вы снова возьметесь за старое, история покажет, что сможете разрушить вы.

В этом контексте название статьи «Президент попрощался» обозначает не заявление об уходе, а символическое отделение государства от личности действующего руководителя.

Политический смысл такого «прощания» состоит в признании ограниченности персонального политического времени и в переносе ответственности за сохранение государственного порядка на общество и следующее поколение.

Государство в этой конструкции не определяется как собственность действующей власти; напротив, его устойчивость должна сохраняться после смены конкретного руководителя.

Для старого политического поколения это означает ответственность за последствия возвращения к прежним механизмам демагогии, регионального раскола и борьбы за центр власти. Для молодого поколения — ответственность за то, чтобы не стать мобилизационным ресурсом такой борьбы.

Разрушение существующего порядка одновременно создает ответственность за качество политического порядка, возникающего после него.

Оценка политического действия требует сопоставления не только заявленных целей, но и состояния государства до, во время и после политической трансформации. Поэтому критика действующей власти должна сопровождаться анализом институциональной альтернативы и ее способности воспроизвести или улучшить государственные функции.

Наличие недостатков действующей системы само по себе не доказывает превосходства любой альтернативы. Аналогично, популярность лозунга или масштаб мобилизации не являются показателями институциональной способности будущего политического порядка.

Устойчивость государства определяется способностью собирать ресурсы, принимать и исполнять решения, обеспечивать безопасность и правовой порядок, развивать инфраструктуру, выполнять международные обязательства, сохранять административную преемственность и передавать власть без разрушения накопленного государственного потенциала.

Политическая ответственность следующего поколения поэтому состоит не в пассивности, а в способности не допустить превращения справедливого стремления к улучшению государства в инструмент борьбы очередной сплоченной политической группы за обладание государством.

Механизм, описанный более шести столетий назад, продолжает действовать в современной политике: люди объединяются в группы, формируют взаимную лояльность и превращают ее в политическую силу (Ibn Khaldūn, 1989). Проблема возникает тогда, когда принадлежность к «своим» становится важнее правоты, закона и интересов государства. В этот момент формируется слепой фанатизм. После достижения властью одной группы внутри нее возникают новые линии разделения, а более узкие центры слепого фанатизма начинают бороться за влияние и ресурсы. Если государственные институты способны подчинить эти конкурирующие лояльности единому политическому порядку, государственность сохраняется. Если слепой фанатизм становится сильнее общего государственного центра, начинается фрагментация. Современные партии и организации не отменили эту закономерность; они создали новые формы ее проявления.

Постсоветская политика продолжает во многом организовываться через патрональные отношения и персональные сети (Hale, 2005, 2011). В мобилизации 2005 года существенную роль сыграли местные элиты и неформальные связи (Radnitz, 2006). Перенос политического центра из президентской системы в парламентскую не уничтожил борьбу за государственные ресурсы, а изменил форму ее организации (Engvall, 2018). Неформальные институты обладают высокой устойчивостью и меняются медленнее формальных правил (North, 1991). Государственная способность зависит от реальной возможности государства исполнять принятые решения (Fukuyama, 2013). Устойчивый политический порядок требует ограничения межгрупповой борьбы и насилия общими правилами (North et al., 2009). Проникновение межэлитной борьбы внутрь государственного аппарата способно привести к фрагментации самого государства, что подтверждает опыт Таджикистана (Markowitz, 2013).

В этой теоретической рамке речь Садыра Жапарова в «Ырыс Ордо» фиксирует переход от коллективной оценки политического прошлого к вопросу ответственности за будущее. Президент включил себя в поколение, участвовавшее во внутренних политических конфликтах, связал текущий период с материальными результатами государственного управления и обозначил молодое поколение как наследника нового Кыргызстана (Жапаров, 2026).

Из этого следует центральный политический вывод статьи: государственный порядок должен со временем стать устойчивее личности конкретного руководителя, однако в условиях незавершенной институционализации общество должно учитывать цену разрушения законного центра власти. От молодого поколения требуется искренняя лояльность законному руководителю государства, сохраняющему единство и преемственность государственного порядка, и одновременно политическая зрелость, позволяющая различать совершенствование государства и борьбу отдельных групп за обладание государством.

Если страна вновь столкнется с демагогией, политическим расколом и борьбой за центр власти, ответственность будет определяться не только мотивами участников, но и последствиями их действий для сохранения государства. В этом смысле заключительная формула статьи сохраняет свое значение: дальше история спросит с вас.

Collins, K. (2003). The political role of clans in Central Asia. Comparative Politics, 35(2), 171–190. https://doi.org/10.2307/4150150

Collins, K. (2004). The logic of clan politics: Evidence from the Central Asian trajectories. World Politics, 56(2), 224–261. https://doi.org/10.1353/wp.2004.0009

Collins, K. (2006). Clan politics and regime transition in Central Asia. Cambridge University Press.

Engvall, J. (2018). From monopoly to competition: Constitutions and rent seeking in Kyrgyzstan. Problems of Post-Communism, 65(4), 271–283. https://doi.org/10.1080/10758216.2016.1276399

Fukuyama, F. (2013). What is governance? Governance, 26(3), 347–368. https://doi.org/10.1111/gove.12035

Hale, H. E. (2005). Regime cycles: Democracy, autocracy, and revolution in post-Soviet Eurasia. World Politics, 58(1), 133–165. https://doi.org/10.1353/wp.2006.0019

Hale, H. E. (2011). Formal constitutions in informal politics: Institutions and democratization in post-Soviet Eurasia. World Politics, 63(4), 581–617. https://doi.org/10.1017/S0043887111000189

Hashmi, S. H. (2003). Political boundaries and moral communities: Islamic perspectives. In A. Buchanan & M. Moore (Eds.), States, nations and borders: The ethics of making boundaries (pp. 181–213). Cambridge University Press. https://doi.org/10.1017/CBO9780511613937.010

Ibn Khaldūn. (1989). The Muqaddimah: An introduction to history (F. Rosenthal, Trans.). Princeton University Press. (Original work published ca. 1377)

Ibn Khaldūn. (2026). The Muqaddimah: An introduction to history (Unabridged ed., Vol. 1) (F. Rosenthal, Trans.). Princeton University Press. https://doi.org/10.1515/9780691281926 (Original work published ca. 1377)

Isaacs, R. (2024). Explaining the failure of legislative agency in patronal divided executives: Deputy meaning making and its impact on legislative quality in Kyrgyzstan 2010–2020. Democratization, 31(2), 434–457. https://doi.org/10.1080/13510347.2023.2270423

Markowitz, L. P. (2013). State erosion: Unlootable resources and unruly elites in Central Asia. Cornell University Press.

North, D. C. (1991). Institutions. Journal of Economic Perspectives, 5(1), 97–112. https://doi.org/10.1257/jep.5.1.97

North, D. C., Wallis, J. J., & Weingast, B. R. (2009). Violence and social orders: A conceptual framework for interpreting recorded human history. Cambridge University Press.

Radnitz, S. (2006). What really happened in Kyrgyzstan? Journal of Democracy, 17(2), 132–146. https://doi.org/10.1353/jod.2006.0035

Жапаров, С. Н. (2026, 24 августа). Выступление на открытии государственного конгресс-центра «Ырыс Ордо». Бишкек, Кыргызская Республика. https://kabar.kg/news/sadyr-zhaparov-yntymagy-bekem-kelechegine-ishengen-yrystuu-lkn-birge-kuraly/